самоопределительные практики
самидентификация
символическая конкуренция
Алексадр Кустарев
(1) Интеллигенция в советском обществе
(самоопределительные практики советской интеллигенции)
(глава в книге
"Мыслящая Россия: история и теория интеллигенции и интеллектуалов (под
редакцией В.Куренного). Наследие Евразии. М, 2009)
После революции слово "интеллигенция" стало собирательным именем
(соционимом) для одной из агентур советского социального космоса наряду с
соционимами "рабочие", "крестьяне", "служащие",
разного рода "бывшие" и "деклассированный (включая преступный)
элемент".
С самого начала советской власти вокруг понятия "интеллигенция"
разгорелась острая дискуссия. У нее было два корня. Для авторов и реализаторов
коммунистического проекта понятие "интеллигенция" оказалось
проблематичным, потому что с первых же дней существования советского социального
космоса встал вопрос о лойяльности этому космосу оказавшихся в нем агентур -
практически всех, кроме "рабочего класса". Для тех же, кого привычно
относили к интеллигенции, это "понятие" стало проблематично несколько
позднее, когда равные между собой граждане нового общества обнаружили, что не
безразличны к самоопределению и самоназванию.
Нелойяльным агентурам в коммунистическом проекте не было места. Впрочем,
проблема лойяльности (нелойяльности) старых классов ("бывших")
решалась просто - их изживанием. Это должно было как будто случиться само
собой, коль скоро "эксплуататорские классы" лишались своей функции и
базы существования, крестьянство превращалось в рабочий класс в ходе
индустриализации и стирания разницы между городом и деревней, а "деклассированный
элемент" исчезал с полной занятостью и, таким образом, изживанием условий,
благоприятных для преступности. Не все, конечно, шло так гладко как хотелось
бы, но цель была ясна и средства для ее достижения тоже.
С интеллигенцией дело обстояло гораздо сложнее. Ее функция, а вместе с ней
и она сама были неустранимы. Общество нуждалось в специалистах
("спецах"), и их нужно было все больше. И отсюда исходили две угрозы
гармонии советского социального космоса.
Во-первых, интеллигенция в привычно-обыденном понимании (образованные люди)
была носителем старой культуры и системы ценностей, а, стало быть,
воспринималась как потенциальный агент реставрации и по меньшей мере как
консервативная сила. Но эта опасность не выглядела роковой - по крайней мере на
бумаге. Проектировалось создание (воспитание) новой "рабоче-крестьянской
интеллигенции". Была принята широкая программа народного образования и
даже стало казаться, что эта часть проекта удается.
Другая опасность выглядела более призрачной, но зато более страшной. Отчасти
именно в силу своей призрачности - о ней не хотелось и было трудно говорить
вслух. А отчасти из-за того, что она казалась не ослабевающей (как первая), а
нарастающей. Бдительные визионеры, видевшие эту опасность, концептуализировали
интеллигенцию не как дериват старых классов или реликт их интеллигенций, а как
новый класс или сословие. Эта традиция восходит к Вацлаву Махайскому
(А.Вольскому) [1] и затем долго поддерживалась (правда, не в самой России)
троцкистами (до Дж.Бернхэма и Дж.Оруэлла) и неомарксистами (Д.Конрад и
И.Шеленьи) [2]. Наиболее разработанный и политически нейтрализованный ее
вариант предложил в 1979 году Алвин Гулднер [3].
Эти две опасности и породили поначалу очень сильное умственное напряжение в
раннем советском обществе. При этом обнаружилось большое разнообразие взглядов.
Парадом этого разнообразия был, судя по всему, диспут в Политехническом музее,
где выступили тогдашние главные идеологи нового общества и обрисовалась
основная тематика проблемы [4].
А.Залкинд и Вольфсон объявляли интеллигентов рабочими Б.Горев
(полуменьшекик) готов был с этим согласиться, но считал интеллигента, так
сказать, "не сознательным", поскольку он был испорчен
"индивидуализмом". В.Полонский настаивал, что интеллигенция это класс,
то есть развивал взгляд, близкий к "махаевщине", как это тогда
называли [5].
Н.Бухарин и А.Луначарский не считали, что интеллигенция это особый
общественный класс, но тем не менее рассматривали ее как особую
"сущность"
При этом Луначарский подчеркивал значительную имущественную неоднородность
интеллигенции, но одновременно сближал ее с "мелкой буржуазией".
Бухарин был с этим не согласен и склонялся к ярлыку "менеджмент".
Луначарский опасался, что "из нашей интеллигенции выработается как бы
известный (??-АК) класс" [6]. Бухарин таких опасений не высказывал.
Особенно же интересно другое разногласие между ними. По словам Бухарина
"бросить попа и инженера в одну кучу нельзя". Но Луначарский считает,
что "можно" и объясняет: поп был раньше организатором идеологии,
только старой, а этот новой [7]. Иными словами, исполнители общественной
функции приходят и уходят, а функция остается. Смутное опасение, что на смену
одного функционального блока придет другой блок с той же предрасположенностью к
доминированию, обнаруживается здесь вполне.
Бывший кадет и сменовеховец Ю.Ключников предвосхитил тему, ставшую потом
магистральной для тех, кто саморекрутировался в интеллигенцию. Он
характеризовал "интеллигента" как антипода "мещанина", то
есть как "психологический тип", как носителя "комплекса душевных
устремлений", неожиданно обвиняя при этом Америку в том, что там
"мещанство подменило демократию" [8], что можно понимать как раннюю
негативную реакцию на культуру массового потребления.
Ю. Потехин (сменовеховец) и беспокойный марксист-еретик А.Богданов считали
советскую власть интеллигентской; в их интерпретации интеллигенцией par excellence была РКП [9]. Это было очень близко к пониманию Антонио Грамши (см.
ниже).
Пожалуй, наиболее разработанную концепцию в то время предложил М.Рейснер
- в то время один из самых интеллектуально оснащенных и смелых теоретиков
"нового общества" в России да и, видимо, вообще в Европе. Свои
взгляды на проблему интеллигенции в советском обществе он изложил еще раньше на
страницах журнала "Печать и революция" [10].
Прежде всего, Рейснер обнаруживает несколько неожиданную для правоверного
марксиста того времени склонность приписывать "надстройке" роль
независимой силы в общественном процессе: "Как призма, преломляющая
хозяйственный процесс в классовой, а затем и национальной идеологии,
интеллигенция всегда накладывала свою печать на общественные формы" [11]
Далее, Рейснер не хочет считать интеллигенцией тех, кто, так сказать, не
зарегистрирован в этой роли на бирже труда: "Мыслитель, поэт, даже
изобретатель, который осуществляет духовную деятельность лишь в себе и для
себя, не может быть причислен к интеллигенции, как общественной
категории.....меньше всего они могут быть названы профессионалами, то есть
людьми, которые живут со своей духовной работы, или приобретают путем ее
отчуждения необходимые средства к жизни .....Интеллигент, с этой точки зрения,
не есть просто деятель духа, отдающий плоды своей работы обществу, но это есть
деятель профессионал, техник-специалист, который добывает средства
существования путем эксплуатации своих способностей, знаний и опыта, отдаваемых
на общественное дело" [12]
Далее, Рейснер выдвигает тезис, который, вероятно, привел бы в ужас
активистов позитивного интеллигентского нарратива в России пол-века спустя:
"Наша русская практика приучила нас к противопоставлению понятия
интеллигента понятию бюрократа.......против этого мы решительно
возражаем.....бюрократия является только одним из видов интеллигенции
вообще" [13].
После этого не удивляет такая сентенция: "Под влиянием учения народников
была выдвинута теория о революционном призвании работников духа - с таким
понятием интеллигента мы не можем согласиться, потому что оно совершенно не
научно" [14]
Интеллигенция, считает Рейснер, по-разному участвует в жизни общества и по
разному включена в его структуру. Он сравнивает интеллигенцию в кастовом,
сословном и чисто классовом обществе, располагая их вполне в марксистском духе
в диахроническом порядке, то есть как ступени в поступательной эволюции, в
конце которой - бесклассовое общество.
В кастовом обществе интеллигенция выступает в роли объединителя и
стабилизатора общества, то есть как консервативная сила. В древнем обществе
(оно же у Рейснера "кастовое") ее интеллектуальный продукт - мистика
и религия. "В сословном обществе борьба сословий активизирует ее работу в
духовной сфере......... С торжеством романтики, военной доблести и светского
права ............ее продуктом становятся живое слово и яркий образ...........
В классовом обществе интеллигенция уже очень продуктивна, но оказывается в
зависимости от рынка и власти буржуазии............ Последний шаг - появление
рационального мышления, но классовый порядок с его внутренней ложью ведет к
метафизике, нагромождению призраков и фикций, к замене индукции логически
мыслящей фантазией [15].
Наконец "с падением классового общества интеллигенция
разрушается как профессиональная группа и растворяется в массе культурного и
просвещенного населения" [16]. И дальше должно быть полное слияние науки и
деятельности, мысли и труда
Рейснер не уточняет, как скоро удастся превратить весь народ в
интиеллигенцию, хотя вряд ли он думал, что это произойдет легко и быстро. Более
того, он вовсе не думал, что это случится само собой. Дело может обернуться по
всякому: "интеллигенция может дать нам и монопольную касту идеологического
творчества, и ремесленную корпорацию, и чисто хозяйственное объединение
тружеников духа". А в очень отсталом обществе, говорит Рейснер, очевидно,
имея в виду именно Россию, "...... при слабости крупного капитала группа
интеллигентов может даже выдвинуться на положение псевдо-класса, который будучи
по существу лишь профессиональной организацией, на самом деле получает вид,
характер и значение подлинного класса-хозяина. В этих случаях интеллигенция,
образующая правящую касту, придает кастовый характер всему обществу" [17]
Как избежать этой опасности, в программной статье Рейснера не говорится.
Хуже того, его видение будущего интеллигенции само чревато опасностями, которых
он хотел бы избежать.
Уже его отказ считать интеллигенцией только тех, кто получает общественное
признание в этом статусе, дискриминирует потенциальных претендентов на этот
стутус, а их при расширенном общем и высшем образовании должно бы становиться
все больше. К 60-м годам статусный (или даже классовый?) конфликт между
лицензированным протагонистом культурно-интеллектуального продукта и
самодеятельным, чей продукт не получал официального признания, стал одним из
главных противоречий общества "развитого социализма". Причем именно
эта внесистемная агентура определяла себя как "интеллигенцию".
Но еще более показательна типология интеллигенции Рейснера.
"Интеллигенция выполняет свою профессиональную задачу при помощи трех
функций: первая - изобретение новых духовных ценностей, вторая - приспособление
их к жизни, и третья - непосредственное сохранение и приведение идеологических
и культурных форм в практической деятельностию На основании такого разделения
труда создается разделение самой интеллигенции на три профессиональных типа -
изобретателей, приспособителей и исполнителей, причем каждая из групп
вырабатывает своеобразную психику, приспособленную к ее роду деятельности"
[18] Странный проект для человека, который так панически боится превращения
интеллигенции в касту экспертов. В сущности это проект кастового общества.
Вторая половина этого проекта как будто бы должна устранить этот парадокс:
"Самый же процесс перестройки общества , то есть замены старых отживших
форм новыми совершается при помощи борьбы трех указанных групп между собою. В
историческом процессе мы наблюдаем постепенное сужение .....исполнительной
функции, а с нею интеллигентов-исполнителей в пользу развития творческой
деятельности, а с нею вместе интеллигентов-изобретателей" [19]
Это значит, что в "новом мире" все станут не только
интеллигентами, но еще и творцами-изобретателями. Излишне комментировать
нереалистичность этой надежды. Но скорее всего Рейснер так и не думал. Он
просто хотел чем-то сбалансировать свой проект деления интеллигенции на три
фактические касты. Но интереснее всего, что эта идея стала навязчивой идеей
самой советской интеллигенции. Использование понятия "творчество"
было очень интенсивно в последующих самоопределительных статусных практиках в
советском обществе. С помощью этого понятия строилиась важная вертикальная
статусная стратификация советского общества, и все хотели считать себя
"творцами".
Нетрудно заметить, что сама по себе тематика начавшейся было дискуссии об
интеллигенции политически оказалась еще опаснее, чем опасности бывшие предметом
дискуссии. Особенно политически опасной была дискуссия об интеллигенции как
особом и новом общественном классе, поскольку образ интеллигенции как нового
господствующего класса легко переносился на саму партию как "передовой
отряд трудящихся", и неизбежно возникало подозрение, что новое общество
это не высшая форма демократии, как говорила официальная политическая теория, а
"партократия".
Поэтому дискуссия была прекращена. В результате в советском обществоведении
"интеллигенция" как агентура советского социального космоса
обозначена мало и совсем не проблематизирована. На протяжении очень длительного
периогда никаких содержательных рассуждений на эту тему после бурных
дебатов 20-х годов не было. Официальный нарратив и академический дискурс
вокруг этой темы оставался рудиментарным как по объему, так и по содержанию.
Это поразительный факт добровольного самоослепления уже хотя бы по той причине,
что политика в сфере образования рассматривалась как важнейшая часть
социальной политики советского общества.
Санкционированные академией исследования по теме "интеллигенция"
свелись исключительно к "летописи существования" некоторых
профессиональных групп, именовавшихся "художественная",
"научная" или "инженерно-техническая" интеллигенция.
Инициатива в обсуждении всей этой проблематики перешла к устной традиции и
артикулировалась в самоопределительных практиках. В неофициальном (чтобы не
сказать подпольном) "публичном дебате" ("public debate" Джона Дьюи) и, так сказать "народном обществоведении"
понятие "интеллигенция" надолго стало одним из центральных, если
вообще не единственным, вдохновлявшим "социологическое воображение"
весьма обширной агентуры, породившей массивный "социологический
фольклор" и определявшей эмоционально-интеллектуальную атмосферу
советского гражданского общества.
Советская художественная литература как вершина айсберга дает некоторое
представление об этой массивной устной традиции. Даже тогда, когда
обществоведение совершенно не касалось проблемы "интеллигенция",
беллетристика продолжала ее тематизировать. Типичным персонажем первоначальной
советской беллетристики был колеблющийся интеллигент, которому предстояло
сделать выбор и в конце концов встать на сторону революции. Тема
"интеллигенция и революция" неизменный элемент литературы
"социалистического реализма". Классические образцы - вошедший в
школьные учебники литературы роман А.Н.Толстого "Хождение по мукам",
или обязательная для всех театров пьеса Погодина "Кремлевские
куранты". В более позднем бытовом советском романе стандартным персонажем
стал интеллигент, преодолевающий свой индивидуализм ("буржуазный").
Со времен "оттепели" (конец 1950-х) намечается, а с конца 1960-х
годов широко практикуется совершенно иная драматургия и стилистика в
изображении "интеллигента". Беллетристический мэйнстрим начинает
изображать "интеллигентного человека" лестно-любовно. В литературный
обиход вводятся персонажи с повышенной "культурностью". В особенности
педалируется "интеллигентность" самого автора с помощью
стилистических деталей [20] - вариант "показного" (Веблен)
потребления культуры.
Но одновременно оформилась и контртенденция. Такие писатели как В.Кочетов
или И.Шевцов предпочитали изображать типичного интеллигента нелестным образом.
В отличие от ранней советской литературы они не интересовались проблемами
"перевоспитания" интеллигента; они подчёркивали его неисправимость
как антиобщественного элемента, его чужеродность здоровому советскому
коллективу (обществу), даже чужеродность народу.
Но это все было на поверхности. Намного более интенсивны, изощренны и
богаты оттенками были разговоры об "интеллигенции" в
"салоне" (в "курилке", на "кухне", как называли
этот институт сами его активные агенты). Они отражали групповые интересы,
социальные патологии и специфические комплексы заинтересованных социальных
групп и индивидов. Иными словами, были манифестацией реальных социальных
конфликтов в советском обществе и сигнализировали о существовании неких
общественных движений в нем [21].
Советское общество конструировалось как бесклассовое и бессословное.
Тенденция к имущественному расслоению в общем была блокирована (если не считать
"левой экономики") целенаправленной социальной политикой. Были
отменены все легальные сословия, но тенденцию к спонтанному образованию
сословных корпораций предотвратить было намного труднее и даже попросту невозможно.
Какие кому платить зарплаты -- это власть могла решить. Но как разные группы в
обществе будут оценивать себя и друг друга, она решить не может, даже если
занимается интенсивным воспитанием масс. Советских людей воспитывали очень
интенсивно, но все воспитательные усилия, оказались не только мало эффективны,
но даже имели прямо противоположный эффект.
А имущественное уравнение не только не подавляло престижные
самоопределительные практики, но, наоборот, их разогревало. Оно толкало
индивидов и группы к интенсивному поиску других "различений", что
находило выражение в тенденции к конвертированию любой горизонтальной
дифференциациии в вертикальную структуру, если не материальную, то
символическую, каковы бы ни были глубинно-психологические корни потребности в
различительном самоопределении --"distinction"
Бурдье.
Самоопределительная практика всегда самоутвердительна. Агент
самоопределения всегда интерпретирует себя как элиту, используя для этого любые
ресурсы, которые он контролирует -от богатства и знаний до нищеты и невежества.
У групп с высоким статусом эмоциональная потребность в такой практике и
массивность самой практики, видимо, меньше, но никак нельзя сказать, что она
отсутствует вообще. У групп с низким статусом эта потребность сильнее,
поскольку они нуждаются в компенсации. Можно допустить, однако, что сильнее
всего она у групп с неустойчивым и противоречивым статусом, поскольку им нужна
не только компенсация; они еще не теряют надежды на то, чтобы изменить иерархию
престижей. Именно такая статусная неопределенность и "статусные
гонки" долгое время были характерна для советского социального космоса.
В советском обществе при построении самоопределительных нарративов наиболее
востребованнной оказалась этикетка "интеллигенция". Объясняется это
рядом обстоятельств. Во-первых, агентурой самоопределения в данном случае был
тот, кто и по конвенциональным (аскриптивным) характеристикам относился к
интеллигенции - профессионал умственного (немускульного) труда. В силу своей
культурности-образованности он же был способен к дискурсу и ощущал себя
обязанным заниматься дискурсивными практиками, сублимируя таким образом свою
внутреннюю потребность в форме интеллектуального продукта. Во-вторых, именно
эта агентура была предрасположена к особенно интенсивной самоопределительной
рефлексии, поскольку именно ее статусное положение в советском социальном
космосе было самым неопределенным, что обременяло сознание агента комплесами
неполноценности и превосходства в их неустранимом синкретизме. Уже М.Рейснер
предвидел эту коллизию. В докладе на диспуте в Политехническом музее (известен
в пересказе) он так характеризовал тогдашнюю интеллигенцию: нищая богема,
страдающая всеми болезнями и уродствами старой интеллигенции, то есть жаждой
привилегий, карьеризмом, охотой за дипломами. Чтобы ликвидировать эту
взрывоопасную коллизию, Рейснер советовал наркомпроссу отказаться от проповеди
идеализма и религиозной аскезы [22]. Наркомпросс же в то время
руководствовался, видимо, соображениями, близкими к идеологии раннего
пуританства. Там полагали, что приобщение к знаниям и культуре есть само по
себе достаточное вознаграждение индивиду, приобщенному к "благодати
знания" . И надеялся на то, что индивид тоже будет сиавить культуру выше
богатства.
Вопреки предостережению М.Рейснера, эта политика, хотя уже и лишенная
горячей пуританской страсти, по рутине, по причине вечного дефицита средств и в
силу "физиократического синдрома" советской власти, пораждавшего
подозрительное отношение ко всякому нематериальному продукту, продолжалась и,
как и следовало ожидать, разжигала все более интенсивную рефлексию на само
понятие "интеллигенция" в общественной жизни [23]. Обширные гентуры,
относившие себя к интеллигенции, углубились в размышления о том, "что
значит быть интеллигентом". Дефиниции "интеллегенциии" стали на
какое-то время буквально спортом. Наблюдатель насчитал около трехсот (300)
таких дефиниций [24].
В этой атмосфере и на этом субстрате сложились несколько авторитетных
нарративных традиций, представляющих собой гибрид профанного, научного и политического
дискурсов.
Во-первых, апологетическое самоопределение интеллигенции. Вот образцовый
пример: "Специфика профессиональной активности интеллектуалов понуждает их
больше, чем других людей, ценить истину...Интеллектуалы больше других групп
ценят всё, что связано с политической свободой...Интеллектуалы больше других
групп ценят плюрализм, разообразие, динамизм социальной жизни и творческую
сторону деятельности...Интеллектуалы придают большее значение культурным
ценностям, а эстетические ценности, наряду с другими проявлениями человеческого
духа, вообще прерогатива интеллектуалов...Интеллектуалы защищают не столько
ценности, существенные для их творческой активности, сколько ценности, которые
считают жизненно важными для других людей" [25]
Агентура этой версии называла себя "интеллигенциия" и в этом
качестве претендовала на то, что это она "ум" и "совесть"
общества. Второй вариант ("совесть") получил особенно широкое
распространение, поскольку в его распоряжении была более ранняя авторитетная
литературная традиция, и он допускал саморекрутирование в
"интеллигенцию" кого угодно - от домохозяек до паханов в законе или
генералов КГБ. Это - хорошо известная интерпретация интеллигенции как
"морального ордена" (или "секты") в мире, который
воспринимался как хаос аморализма и имморализма.
Определять себя как "ум общества" для интеллигенции казалось бы
естественно, поскольку интеллигенция и есть "ум общества" по
определению. Но в советских условиях это было чревато осложнениями, поскольку
на роль "мозга общества" было больше одного претендента. В этом
случае агентура самоопределения ставит (намеренно или нет) интеллигенцию на
место упраздненного церковного священства (на это обратил внимание в Германии
Гельмут Шельский) [26] и вступает в конкурентные отношения с самой
"партией". Последнее особенно важно.
Антонио Грамши в рамках своей концепции "органической
интеллигенции" заметил, что классовые политические партии и есть в
сущности интеллигенция соответствующих классов. К этой точке зрения в начале
20-х годов в России был близок А Богданов. В бесклассовом
("одноклассовом") советском обществе партия согласно такому пониманию
становилась интеллигенцией всего народа. И хотя она себя так не именовала, она
все же писала на плакатах фразу "КПСС - ум, честь и совесть...", а,
как мы уже заметили, кто "ум", тот и интеллигенция. Та же претензия
содержалась и в самом ленинском проекте партии как "передового
отряда", хотя в российских условиях первоначально она состояла из
интеллигенции как будто бы внешней по отношению к рабочему классу и
крестьянству. Интеллигенции, впрочем, "пролетароидной", что и
облегчало ее вождям возможность позиционировать себя как органическую часть
рабочего класса. И все же партия, хотя и не называла себя
"интеллигенцией", инстинктивно не могла примириться с тем, что рядом
с ней существует какая-то другая интеллигенция.
Отсюда - враждебное отношение к старой интеллигенции, особенно
обострившееся даже не в ходе ленинской радикализации революции, когда старая
интеллигенция оказалась преимущественно на "белой" стороне, а,
наоборот, именно тогда, когда у этой старой интеллигенции обнаружилось
намерение перейти на сторону советской власти. Это ярко иллюстрирует эпизод со
"сменовеховством". Партийные идеологи явно растерялись и боялись, что
возвращение в СССР интеллигентов из эмиграции чревато усиленной конкуренцией за
"лидерство" в обществе.
Это опасение легко просматривается в сентенциях важных советских идеологов
М.Покровского и Н.Мещерякова. Например: "наша интеллигенция всегда была
заражена по отношению к рабочим и крестьянским массам тем ядом, который иные
называют "генералином". Понимай так: наша интеллигенция всегда хотела
командовать народом -- относилась к народу "как старший брат к
младшему" [27], и на сторону контрреволюцииее ее отбросила, как пишет
М.Покровский, "обида вождя, вдруг очутившегося в хвосте своей армии"
[28]
В этом же духе высказывается и Н.Мещеряков: "авторы "Смены
вех" остаются типичными русскими интиеллигентами. Они попрежнему думают,
что интеллигенция -- соль земли, что революцию делали не трудовые классы, а
интеллигенция" [29]
Итак, одна интеллигенция против другой. Но если в ранней фазе строительства
нового общества "партия" была свежей силой (Вебер назвал бы ее
интеллигенцией "пророческого" стиля), а старая интеллигенция была
(вместе с попами) "священством" старого общества, но к 1960-м годам
сама партия превратилась в "священство", а в недрах
"мирского" (согласно той же схеме Вебера) советского общества
забродили новые "пророческие" силы. В советском обществе появилась
агентура, считавшая, что партия, вообразившая себя "старшим братом",
теперь превратилась в консервативную (если не контрреволюционную) силу и должна
быть вытеснена.
Но в условиях, когда власть этого не понимала и оставалась
авторитарно-несменяемой, это противопоставление "интеллигенции" и
"партии" как двух интеллигенций или как двух партий развилось в
оригинальную политизированную версию, где интеллигенция стилизуется как
постоянная оппозиция. И эта оппозиционность в сочетании с моральной безупречностью
рассматривается как необходимая и достаточная доблесть, дающая право на
принадлежность к интеллигенции-ордену.
Стилизующая себя таким образом "аристократия духа", наследует
народнической традиции, сложившейся в середине XIX века, но вот ирония -- одновременно, дезавуирует своих
предшественников, стилизовавших себя точно так же. Она использует при этом в
основном риторику знаменитого сборника "Вехи". С середины 60-х годов
влияние "Вех" на интеллектуальную атмосферу советского общества
неуклонно возрастает. Вот типичный пример, где интеллигенция объявляется
носителем "тоталитарного менталитета", а "черты тоталитарного
менталитета во многом совпадают с типологическими особенностями сознания
дооктябрьских поколений российской интеллигенции (описанными в
"покаянном" документе той эпохи - сборнике "Вехи") и,
естественно, их преемника во времени - сегодняшней интеллигентской
страты". И далее: "Пафос героического авантюризма и пренебрежение
повседневностью, кропотливой культурной работой, дефицит терпимости и
экзальтированная готовность жертвовать настоящим во имя будущего,
революционаристское презрение к "умному" консерватизму и суверенитету
личности" [30].
В другой версии критерии интеллигентности перемещаются в сферу
потребления, то есть в классическую сферу статусного самоопределения.
Интеллигенция интепретируется как хранитель подлинной высокой культуры и
хорошего вкуса. В этой версии агентура, смоопределяющаяся как
"интеллигенция", выбирает себе положительной референтной группой либо
бывшее дворянское сословие, либо дореволюционное образованное барство (заметим,
кстати, что ту же самую склонность Макс Вебер обнаруживает в Германии у тех,
кого он называл "литератами"). В качестве негативной референтной
группы вместо партии здесь становится нецивилизованный плебс, но позднее и
главным образом "псевдоцивилизованный" массультурный плебс -
"дипломированные мещане", кого истерически-элитистски настроенная
Марина Цветаева с презрением заклеймила как "читателей газет", а
Ю.Ключников (см. выше) как американизированное "мещанство".
Интересно, что точно так же клеймила английское мещанство английская
ранне-модернистская литературно-салонная элита на рубеже XIX-XX веков [31].
Была еще одна возможность самоопределения интеллигенции как носителя
"научной" рациональности в противовес власти как носителю
иррационального "идеологического" (предрассудочного) начала. Однако в
советских условиях использование этого варианта было затруднительно. Из-за
того, что сама власть прокламировала себя как "научную", агентура,
определявшая себя как "антивласть", не могла воспользоваться этим уже
присвоенным ресурсом. Тем более что ей не было позволено обсуждать правильность
поведения власти и соответствие этого поведения "науке". К тому же
чтобы разоблачить "антинаучность" власти нужно было показать, как
могла бы аыглядеть "еаучная" власть, что было не так-то просто
сделать. Из-за этого интеллигенция, наоборот, попала под влияние
антисциентистской традиции, влиятельной в России с конца XIX века. Этот антисциентизм в самых наивных формах заполнил умственную прессу
первых перестроечных лет, смешавшись по ходу дела с "паранаукой" и
язычески-пантеистическим умствованием (с экологическим оттенком).
Еще один вариант апологетической самоопределительной практики был занят
качественной сортировкой и внутренней иерархизацией интеллигенции. В этой
практике отражается индивидуальная и групповая конкуренция между разными
профессиональными группами работников умственного труда и реакция на инфляцию
статуса сертификата об образовании. Здесь самоопределительная агентура хотела
отделить себя от тех, кто обладал теми же статусно релевантными признаками, но
кого она не считала себе ровней. В этой зоне самоопределительной активности
были в ходу такие понятия как "творческая" интеллигенция, или
"интеллектуалы" как верхний слой над обширным нижним слоем
"рядовой" интеллигенции
Типичный пример: "Интеллектуалы - меньшинство интеллигенции, занятое
творческим трудом..., тогда как массовая интеллигенция занята в основном
выполнением рутинных функций" [32].
Когда М.Рейснер в 1922 году "назначил" три категории
интеллигенции, он вряд ли предполагал, что у него окажется такое количество
последователей среди самой интеллигенции и что потребность отнести себя к
"творческой" интеллигенции будет такой настоятельной и массовой в
советском обществе. .
Эта потребность была особенно сильна у двух весьма разных агентур. Это либо
маргинализированные научные и артистические кадры - богема, андерграунд. Либо
отряд внутри высших кадров академической корпорации, где оставшиеся на вторых
ролях конкуренты неизменно подозревали успешных карьерных ученых в
научной стерильности и конформизме в отношении бюрократии. Никак нельзя
сказать, что у них не было для этого совсем никаких оснований, но также
очевидно, что "внесистемники" свой "творческий потенциал"
преувеличивали [33]. Уверенность в том, что раз их оттесняют, значит, то они
"выше качеством" и стало быть "подлинная элита", сильно их
дезориентировала и подвела в годы перестройки, когда они могли взять реванш, но
так и не сумели этого сделать.
Рядом с апологетической самоопределительной практикой существовала,
однако, тоже очень мощная обличительная, где понятие "интеллигенция"
приобретает уже уничижительный (пейоративный) смысл.
Лево-марксистская традиция, готовая трактовать партию как интеллигенцию у
власти, а реальную советскую систему как диктатуру интеллигентского класса, или
диктатуру менеджеров, конечно, заглохла.
Ее место заняли две прямо противоположные друг другу риторики. Лойялисты,
стилизующие себя как национал-консерваторы, разоблачали интеллигенцию как
подрывную силу. А диссиденты, наоборот, обвиняли интеллигенцию в продажности и
сервильности в отношении власти.
Обвинения интеллигенции в продажности, предательстве и аморальности
объединяют крайних лойялистов-почвенников и радикальных диссидентов.
Виртуозами этой традиции были как раз рафинированные интеллигенты
Н.Я.Мандельштам и Аркадий Белинков. Н.Я.Мандельштам, чей образ сильно слился с
образом легендарного мученика-поэта Осипа Мандельштама, сама стала культовой
фигурой. Гораздо более язвительный и блестящий А.Белинков никогда не был так
широко известен, а при выходе этой традиции из подполья и вовсе потерялся [34].
Их инвективы в адрес "продажной интеллигенции" повторялись снова и
снова [35].
Еще один вариант артикуляции конфликта между разными группами интеллигенции
(по аскриптивным характеристакам) это интерпретация "интеллигенции"
как "экспертной мафии" и закрытой касты. С этой критикой
интеллигенции выступали ранние советские идеологи, как, например, тот же М.Рейснер.
Тенденция, которой они так опасались, была реальной. Противоречия между
лицензированными интеллектуалами-монополистами и самодеятельной
интеллектуальной периферией нагнетались повсюду в мире.
Каким образом обличительный нарратив оказывается на самом деле тоже самоопределительной
практикой и кто его агентура? Негативистская риторика этого нарратива, конечно,
никого обмануть не может. То что это самоопределительная практика через
обличение предполагаемого антипода (негативной референтной группы), вполне
очевидно.
Но обличительной риторики все же недостаточно для самоопределительной
практики. Она требует, чтобы агентура самоопределения назвала себя и объявила
бы свои собственные характеристики. Это оказывается не так просто сделать.
Назвать себя, чтобы отличиться от дезавуируемой "интеллигенции",
например, "мещанами" или "буржуа" было слишком рискованно.
На это решались только отчаянные эпатеры. [36] Называть себя "рабочим
классом" никто не хотел. Называя обвиняемого "интеллигенцией",
обвинители компрометировали само это понятие и лишали себя возможности
называться "настоящей интеллигенцией", хотя подсознательно именно это
они и имели в виду - что же еще.
"Агентурный пул" апологетической и обличительной
самоопределительных практик с использованием понятия "интеллигенция"
в советском обществе был один и тот же. Только этот "агентурный пул"
находился в "текучем" состоянии и был расколот. Значительную его
часть составляли также индивиды, постоянно менявшие точку зрения и
амбивалентные - иногда почти до шизофреничности. О чем, например,
свидетельствует облюбованный Солженицыным ярлык "образованцы"? Что
это - сарказм в адрес образованных? Как будто да. Но в то же время Солженицын -
очевидный "веховец" и обрушивается на "полуобразованных".
Более того, его гнев в сущности оказывается направлен на тех, кто более
образован, чем он, но третирует он их, как менее образованных.
Расколотый характер советской интеллигенции и амбивалентность ее сознания
обнаружил и спор вокруг понятий "физики" и "лирики".
Эту терминологию общественности, похоже, навязал своим афористическим
стихотворением (1965 год) поэт Борис Слуцкий, хотя, конечно, статусное
напряжение между выпускниками технических и гуманитарных факультетов висело в
воздухе. Открытый разговор о "физиках" и "лириках"
развернулся на страницах "Литературной газеты" и журнала
"Техника - молодежи", но захватил все общество и продолжается, судя
по интернету, до сих пор. Он прелставлял собой метаморфизированную почти до
неузнаваемости тематику сопров об интеллигенции, подавленных с середины 20-х
годов. Его "надводная" часть канализировалась в сторону обсуждения
сравнительных особенностей интеллекта у "физиков" и
"лириков". Но даже в этой "надводной" части нетрудно было
обнаружить беспокойство по поводу того, какие именно свойства интеллекта "лучше",
"важнее", "выше".
Что же касается "подводной" части этой дискуссии, то она
безусловно энергетически стимулировалась статусной озабоченностью интеллигенции
и поисками компенсаторной мифологии.
Статусная озабоченность гуманитариев имела несколько объяснений. Во-первых,
всегда существовало подозрение, что гуманитарные знания практически бесполезны.
Во-вторых, гуманитарные науки в глазах технологов ассоциировались с идеологией.
В-третьих, сложилось мнение, что гуманитарное образование легче получить, потому
что оно не требует много мозгов и усилий. Об этом как будто бы говорила и
глубокая феминизация целого ряда профессий.
Но научники-технологи тоже не были уверены в себе. Гуманитарные знания
сохраняли инерционную престижность, доставшуюся им в наследство от старых
времен, когда изысканная культура и всякое "бесполезное" знание
определенно принадлежали досужему классу. И это становилось все важнее по мере
того, как престиж потребления в советском обществе повышался, а престиж
производства падал. Обладание ими было аристократично именно в силу своей
бесполезности. К тому же серьезные общественные карьеры и выход из анонимности
оказались явно более доступны интеллектуалам-генералистам (и артистам), чем
"технарям"-специалистам.
Взаимная ревность гуманитариев и естественников подогревалась и тем,
что обе эти категории оплачивались плохо и нуждались в негативной референтной
группе для самоуважения.
Самоопределительная практика из собственного поля перемещалась в поле
чистой политики, хотя и виртуальной в советских условиях. В этом случае всем
кто самоопределяется как "интеллигент", предлагалось выбрать позиции
по разным проблемам и конфликтам, создать собственную (виртуальную, латентную)
политическую партию. В этих попытках в сущности агенты самоопределения надеялись
на переход из виртуальности в реальность. Но когда эта надежда вдруг
осуществилась и "партия интеллигенции" в условиях перестройки могла
воплотиться, оказалось, что путь от самоопределительной практики к
корпоративной материализации в поле политики не прост, а некоторым агентурам
самоопределения он вообще наглухо закрыт. Именно в силу выбранной ими стратегии
самоопределения.
Самоопеделительная практика с использованием понятия
"интеллигенция" в советское время была также перенесена в
национальный нарратив. Это -- миф об уникальности русской интеллигенции. Он
важный элемент национального самоопределительного мифа в обоих его вариантах,
вдохновляемых комплексом неполноценностии или комплексом превосходства. В обоих
этих вариантах используется "интеллигенция" и
"интеллектуал" - оба со знаками плюс и знаками минус. В первом
варианте российско-советская интеллигенция с ее "духовностью" это
гордость нации, а западный -- интеллектуал с его бездуховностью это позор
нации. В другом варианте западный интеллектуал с его рационализмом и
добросовестным исполнением прозаических обязанностей это главное достояние
запада, а русская интеллигенция с ее беспредметной духовностью (травестируемой
как "духовка"), ленью и обструкционизмом это главное несчастье нации.
В обоих вариантах интеллигенции нет на западе, а интеллектуалов нет в России с
обычными ссылками на популярную сентенцию Бердяева ""Интеллигенция
была у нас идеологической, а не профессиональной и экономической
группировкой" [37]
На самом деле структура образованного слоя и место соционима
"интеллигенция" ("интеллектуалы") в поле
самоопределительных практик, как и само это поле в целом в ХХ веке выглядят во
всех исторически важных случаях --России, Германии и Франции очень похоже.
Россия и Ирландия в этом отношении попросту тождественны. Англо-американский
социальный космос выглядит на первый взгляд иначе, но и его отличие от
европейско-континентального сильно преувеличено. Различий, конечно, не может не
быть, но их наблюдение и систематизация требует гораздо большей тонкости, чем
та, на которую способна сейчас социология, тем более российская. Можно ли ждать
в будущем конвергенции или дивергенции национальных традиций манипулирования
соционимами "интеллигенция" и "интеллектуал", сказать трудно
и над этим стоит задуматься.
Стоит задуматься и над тем, какова будущая судьба самого соционима
"интеллигенция". Самоопределительная практика пользуется либо теми
соционимами (собирательными именами - "этикетками", как это называл
Бурдье), которые уже циркулируют в данном обществе, реставрирует старые и
изобретает новые. Последнее - один из самых обычных видов социального
творчества. В словаре -- соционимов не счесть.
Когда-то советский проект состоял в том, что в коммунистическом обществе
интеллигенцией будут все. Судьба коммунистического общества оказалась
проблематичной, но вот превращение широких масс в интеллигенцию по аскриптивным
критериям начала ХХ века идет полным ходом. Так вот, либо критерии
принадлежности к интеллигенции должны быть изменены, либо это слово на самом
деле утратит свой различительный потенциал. Многие риторические фигуры
самоопределительных практик с использованием понятия "интеллигенция"
и "интеллектуал" уже не адекватны внутренней структуре нового
"универсального, но расколотого класса" (Гулднер), а также социальным
конфликтам и, если угодно, классовой борьбе на новых фронтах будущего.
Будущего, которое на самом деле, как говорится, уже наступило.
Как мы видели, этикетка "интеллигенция" в советском обществе была
востребована и могла использоваться с разным знаком. Она была более популярна
среди тех, у кого она вызывала положительные эмоции. В ходе перестройки этот
баланс, похоже изменился; популярность этикетки "интеллигенция" как
пежоративной явно возрасла. Она теперь инструментальна не только для агентур,
которые самоопределяются как "народ", но и и для агентур, которые
предпочитают себя определять как "профессионалы",
"менеджеры", "предприниматели" с их самоопределительными
практиками триумфалистского оттенка.
Эти новые агентуры, однако, могут идти дальше и вообще не соотносить себя с
"интеллигенцией". Кажется у них есть свой мифологический антипод.
Например, "бюрократия". Или, если угодно, "совок". Это,
впрочем, роднит их с агентурой, самоопределяющейся как "интеллигенция",
и поэтому само это понятие еще может быть повторно востребовано". Так или
иначе, структура поля самоопределительных практик в российском обществе
меняется и усложняется.
Изучение поля самоопределительных практик и в частности набора
соционимов-этикеток (коллективных имен), разумеется, не самоцель.
Самоопределительные практики это настоящее творчество масс, то есть
"культура", а ей, естественно, соответствует
"структура". Поле самоопределительных практик соотносится с полем
межгрупповых и межличностных отношений - кооперации (Кропоткин), господства
(Маркс и Вебер), гегемонии (Грамши), конкуренции (Дарвин), имитации (Тард).
примечания и аппарат
[1] Вольский А..
Умственный рабочий. Международное литературное содружество, 1968
[2] Konrad G., Szelenyi I.. Intelllectuals on the
road to class power. NY, 1979.
[3] A.Gouldner. The Future of the Intellectuals
and the Rise of the new Class. L., 1979
[4] Судьбы русской
интеллигенции. Материалы дискуссий 1923-1925 годов (ред. В.Соскин).
Новосибирск, 1991 Материалы диспута сохранились не полностью; о некоторых
выступлениях теперь можно судить только по пересказам в печати, или косвенно по
другим публикациям участников.
[5] Op cit с12-13
[6] ibid c.27
[7] ibid c.52
[8] ibid c.44-46
[9] ibid cc.17, 159
[10] Рейснер М
Интеллигенция как предмет изучения в плане научной работы. Печать и революция,
1992, № 1
[11] op cit, c.93. В этом месте, как и в нескольких других, в интерпретациях Рейснера
можно усмотреть влияние Макса Вебера. Это может, конечно, быть и простым
отражением тогдашнего Zeitgeist'а. Но не исключено и
прямое влияние. Рейснер Вебера читал - это точно.
12 Ibid. c.94
13 ibid c.95
14 ibid. c.95
15 ibid. с.102
16 ibid. с.101
17 ibid. с.98
18 ibid.с.105
19 ibid. с.105
20 А.Кустарев
"Советская литература как ярмарка интеллигентского тщеславия"
Первоначальная публикация:журнал "22" (Тель Авив), №36, 1984; затем в
книге "Нервные люди. Очерки об интеллигенции". М., 2006
21 А.Кустарев.
Интеллигенция как тема публичной полемики; А.Кустарев.
"Советская
интеллигенция: поиски самоопределения и идеологии в 60-е - 80-е годы
(первоначальная публикация "Русский исторический журнал", №2, 1999).
Оба эти очерка затем помещены в книгу "Нервные люди. Очерки об
интеллигенции"
22 Судьбы русской
интеллигенции. Материалы дискуссий 1923-1925 годов (ред. В.Соскин).
Новосибирск, 1991, сс.15-16
23 После 1990
года все накопившееся в устной традиции было мобилизовано в письменной
традиции, как публицистической, так и академической. Публицистика на эту
тему необозрима. Ее обилие сильно маскируется малотиражностью, типичной для
новых российских издательств, в сущности представляющих собой легализованный
самиздат. Приблизительное представление о круге авторов и тем этой публицистики
можно найти в: А.Корупаев. Очерки интеллигенции России (часть I). М., 1995, стр. 119-134. Обзорные статьи (с зачатками библиографии) по
90-м годам содержатся также в томе "Российская интеллигенция в
отечественной и зарубежной историографии". Иваново, 1995. В 90-е годы
активизируется и академия. Интерес к интеллигенции без малого вытеснил доминировавший
ранее интерес к другим агентурам советского социального космоса. (В.Меметов,
О.Олейник, И.Олейник. Интеллигенция в формулировках тем диссертационных
исследований (1954-1994 гг.) // Интеллигенция России: традиции и новации.
Иваново, 1997, стр. 39-40). Активисты этой тематики даже говорят об особой
области знания, которую они именуют "интеллигентоведение". Я упоминаю
здесь этот литературный массив исключительно потому, что он есть, главным
образом документация гораздо более раннего интеллектуального фольклора.
Разумеется в атмосфере 90-х годов и тем более теперь топик
"интеллигенция" обогатился новыми аспектами и акцентами, но это уэе
другая тема.
24 А.Корупаев.
Очерки интеллигенции России (часть I). М., 1995, стр.17.
Эти наблюдения сделаны по публикациям начала 90-х годов, но, как я все время
подчеркиваю, это был выход на поверхность уже давно накопившегося фольклора.
25 В.Шляпентох.
"Интеллектуалы как носители специфических моральных ценностей: там и
здесь", "22" (Тель Авив), 1986, №49, стр.165-166. Позднее
В.Шляпентох опубликовал книгу (V. Shlapentokh. Soviet
Intellectuals and Political Power: Post Stalin Era. NY, 1990), где выражается осторожнее.
26 H.Schelsky. Die Arbeit tun die Anderen:
Klassenkampf und Priesterherrschaft der Intellektuellen. Westdeutscher Verlag,
1975, s.99
27 М.Покровский.
Кающаяся интеллигенция // Интеллигенция и революция. М 1922, с.75
28 ibid с.77
29 Н.Мещеряков.
Новые вехи ХХ // Интеллигенция и революция. М 1922, с.98
30 Н.Смирнова
"Интеллигентское сознание как предтеча тоталитарного менталитета". Полис, 1993, №4, стр.125,
31 J.Carey. The Intellectuals and the Masses.
Pride and Prejudice among the literary Intellegentsia, 1880-1939. London, 1992
32 В.Шляпентох. op cit
33 Здесь, как и во
всех случаях самоопределительных претензий любой агентуры, нас интересует
только сама символика их самоопределительных практик, а не их обоснованность
или необоснованность - это другая тема.
34 К сожалению, его
книга "Юрий Олеша: сдача и гибель советского интеллигента" осталась
собранием фрагментов, но от этого её документальная ценность, как мне кажется,
только возрастает.
35 Как водится, их
приписали более авторитетному источнику. Это весьма распространённый случай
"дефольклоризации" некоторых социально важных тривиальностей, имеющих
широкое хождение в разговорных практиках.
36 С началом
перестройки эта самоопределительная практика стала распространяться вширь и
многие уже охотно и демонстраивно предпочитали называть себя
"мещанами", поскольку появились возможности обогащения. Самоназванием
"интеллигенция" удобно было горделиво оправдывать нищету.
Состоятельность как будто бы не нуждается в оправдании, но интеллигентская
ментальная традиция требует оправданий и тут.
[37] Н.Бердяев.
Истоки и смысл русского коммунизма. М, 1990, стр.17-18
